Зорий Яхнин

Границы

1965

Цветы подо льдом
В арктической тундре
На острове Диксон
Желтый цветок
Весною родился.
На сером граните
Зеленая накипь,
Между камнями -
Полярные маки
Тянутся к свету
Прожилкою каждой...

Хмурым утром
Я видел однажды:
Туман опустился
На стылые земли,
Густо окутал
Тонкие стебли,
На листья осела
По капле вода,
Маки покрылись
Коростою льда.

Я им завидую,
Этим растениям.
Я перед ними
Склоняюсь растерянный.
Мне б их упорство.
Но я не о том...

Маки
          цветут
                      подо льдом!

Таймыр
"ЛИ-2" взревел мотором грозно -
Упруго дрогнули рули, -
Оперся крыльями
                               о воздух
И оторвался от земли.
Ты помнишь, друг,
Свистела крупка,
Искрилась возле огонька
И мы
          искрошенную трубку
Курили вместо табака.
К подушке пряди примерзали
И покрывались тонким льдом,
Мы по утрам их отрезали
Коротким северным ножом.
Земле,
            что залегла под нами,
Мы предъявили строгий иск,
И вот
          встречает нас огнями
Стоглазый
                   каменный
                                     Норильск.

Но снова над промерзшей тундрой
Мы продолжаем наш полет.
Ползет назад лишайник бурый
В заплатах северных болот.
Ползут назад холмы седые,
Земля в оковах ледников.
Нужны ей руки молодые,
Тепло стихов.

После полярной ночи
Наперекор морозам и вьюгам
Солнце взошло над Полярным кругом.
Оно заиграло над яром седым,
Морозную мглу разорвало на части.
Я его раньше
Не видел таким,
Как вечно счастливый
Не видит счастья.
Солнце ярилось, сияло окрест,
Смеялось над северной стужею.
Мне показалось -
У солнца есть
Глаза и рот полукружием.
Солнце пылало...
Я ничего
Веселей не встречал на свете.
Оно такое,
Каким его
Рисуют в тетрадках дети.

В порту Игарском
Раздолье всяким краскам:
Синим,
             желтым,
                            бежевым.
Дымят в порту игарском
Баржи зарубежные.
Шкипер иностранный
Скупает, рот разинув,
Ложки деревянные
В память о России.
Он, пестро одетый,
На ухо - берет.
Что ему макеты
Космических ракет

Что ж,
            ложечки красивы.
Но это - не Россия.
Она -
           электропоезд.
Она -
           ракетодром.
Россия -
                это поиск
Неведомых дорог.
По нашему велению,
Течениям вразрез
Атомоходом "Ленин"
Она уходит в рейс.
Грудью раздвигая
Льды-материки,
Плывет она, родная,
И ставит маяки.

Расписная ложка -
Символ жизни русской?
Мне смешно немножко
И немножко грустно.

Минусинский ресторан
Не спорю я,
                     они отличны,
Те, что в районных городках,
От ресторанных зал столичных,
Где харч иной,
                          иной размах.
Пусть ты соляркой перемазан,
Входи в спецовке расписной,
Тебя не смерит строгим глазом
Швейцар с казенною ногой.
Здесь пища жирная и грубая,
Здесь нет пижонов и чувих,
Официантки полногрудые
Не принимают чаевых.
Здесь если пьют,
                             то допивают,
Так, что графин предельно сух.
Здесь если что-нибудь ругают, -
Не полушепотом,
                               а вслух.
Здесь хлеб ржаной,
                                  ноздрястый,
                                                        кислый,
Вобравший ветра аромат.
Свой хлеб (не в переносном смысле)
Ребята весело едят.

Новый дом
Здесь теперь вечерами
Огней разноцветные вспышки
Зажигаются весело
В каждом окне...
Ну, а раньше стояли
На этом месте домишки,
И хозяин сдавал
Сырую комнату мне.
Я его ненавидел,
Я своего "благодетеля"
В суд бы отвел,
Но что поставить в вину?
Нет, судить его не за что,
Он человек добродетельный,
Он в пьяном угаре не бил
Толстуху жену,
Своим, не чужим
Торговал в толчее базарной,
В чужие дома не лазил,
Упаси его бог, не крал.
Он ползарплаты моей
Брал у меня регулярно
И при этом, жалея меня,
Виновато вздыхал.
А потом вечерами
В сытом тупом довольстве
Он со мной толковал:
За какие такие грехи
С девяти до шести
Я работаю на производстве,
А с шести до двенадцати
Задарма "составляю" стихи.
Я свое понимал:
Я для того работал
И стихи сочинял,
Задыхаясь в табачном дыму,
Чтобы выстроить тысячи
Новых домов добротных,
Чтобы в жизни не было
Места ему.

Что это значит?..

1.
Ты заслужил это имя вполне,
Город
           одетых в робы ученых,
Город
           обветренных
                                  крепких парней,
Город
           самых дивных девчонок.
Видишь, город,
                           рука груба.
Видишь,
                гравий летит с размаху.
Только горькая соль на губах,
Только мышцы хрустят под рубахой.
Гул бульдозеров ночью и днем.
Все упруже становятся метры.
Наступает
                  фундаментом
                                          дом
На узластую
                      лапу
                              кедра.
В енисейский таежный откос
Вгрызлись новенькие коттеджи.
Дивный город мой -
                                    Дивногорск
В боевой
                 зеленой одежде.

2.
Это было начало штурма...
Это досталось ребятам
                                        не даром...
Было ребятам отчаянно трудно
Отвоевать у реки плацдарм.
Люди пришли глухими урочищами,
Тайгою,
               не троганною века.
Люди казались
такими крошечными -
Такою огромной
                              казалась река.
И вот
          Енисей, оглушенный громами,
Притих,
               подпертый людьми в бока.
И люди кажутся мне
                                    огромными,
Хотя и река -
                        непокорной пока.
Перед решающею атакою
Там, где над кручей разлапые кедры,
Словно
             надолбы противотанковые
Застыли бетонные тетраэдры.
Над землей,
                     обновленной
                                            и древней,
Гулы бульдозеров.
                                 А Енисей?..
Он затаился.
                      Он будто бы дремлет,
Дремлет,
                уверенный
                                   в силе своей...

3.
А кто они?
                   Кто они?
Не вычитаны в книжках ли?
Со скамьи со школьной
Вчерашние мальчишки.
Поставили недавно
Точки в сочинениях -
Плотину подавай им
Поперек течения.
Солнца электрические
Подвластны их велению.
С ними я в лирическое
Бросаюсь наступление.
Отпущенной по сметам
Славы нам не надо,
Ей приходить посмертно
К поэтам и солдатам.
Мне ребята нравятся,
К ним - душою всею.
Эти ли не справятся
С Енисеем?
В порыв единый слита
Воля и решимость.
Русло перекрыто.
Свершилось.

4.
А что это значит? Что это значит?
Шаг не пути, что отцами начат.

Я думаю в этот торжественный час:
А чем это все обернется для нас?

Для нас обернется электролиниями,
Комбинатами алюминиевыми,

В новых поселках огней каруселью,
Ракетой к звездам и новосельем,

Глазастой школой в далеком селе,
Бессонной лампочкой на моем столе.

* * *
Блоху мы подковать всегда умели,
Европу удивить могли диковиной.
Зато мои Иваны и Емели
Скакали на кобылах неподкованных.
Государи...
                     Ах, как они играли!
Забавные у них игрушки были!
Царь-пушка,
                      из которой не стреляли,
Царь-колокол,
                          в который не звонили.
Россия -
                синие дороги.
Россия -
                синий-синий снег.
Становятся убоги
                               боги
И человечней
                        человек.

Первый снег
Он почти над самой землей
Погибает, кружась и мучась.
Что ж,
Кто первым рванулся в бой,
Тот готов и на эту участь.
Лишь бы верить,
Что будут жить
Наши нивы
И наши зори.

Снег идет,
                  чтобы озимь укрыть
И тепло сохранить для зерен.

Воспоминание
          Вл.Соколову
Визгливый зыбкий потолок
В теплушке неуютной.
Состав со школой на Восток
Ползет седьмые сутки.
Но наконец окончен путь,
И врач пристанционный
Стучал мне белым пальцем в грудь,
Вертел бесцеремонно.
И справка мне была дана
С печатью-все как нужно,-
Что, мол, у Зори Яхнина
Вшей не обнаружено.
Нас расселили, а потом,
Голодные, посменно
Искали мы металлолом
На свалках вдохновенно.
Взвалив полрельса на хребет,
Я пер его до склада.
Я знал, что мой металл идет
На пушки и снаряды.
Была великая страда.
Под гул ее раскатов
Мне улыбается страна
С воинственных плакатов.

Стихи про Генку с насосной станции

Генка
Генка гоголем ходит в поселке,
Он в работе всех прочих злей...
На руке у Генки
                            наколка:
"Счастья нет на земле".
Генка любит хвалиться - якать,
По субботам ходит на танцы.
На ремне на Генкином
                                       якорь,
Хотя сам он
                     с насосной станции.
А мечтал паренек о флоте,
Упивался морскими "кинами",
Не хотел он служить пехоте,
Побороться хотел со стихиями,
Открывать острова,
                                  на которые
Не ступала нога иностранца.
А пришлось
                      управлять моторами
Сухопутной
                      насосной
                                       станции,
Енисей...
                Здесь поднимется скоро
Напряженной плотины остов,
И гудят вдохновенно моторы,
Создавая
                невиданный
                                      остров.
Оглушенный под утро моторами,
Генка, вскинув усталые веки,
Обнял землю,
                         ту,
                               на которую
Не ступала нога человека.

Мы с Генкой тоскуем о славе
Мы с Генкой тоскуем усердно,
Пьем перцовую горькую.
Окурки в банке консервной
Возвышаются горкою.
Мы с Генкой оба ослабли
От водки и дыма табачного,
Мы оба тоскуем о славе,
Мы крепко с ним озадачены.
Он бормочет устало:
Мол, тихая жизнь настала
С квартирками
                          да ромашками.
Разве
          это
                 романтика?..
Ребята в галстучках - графами,
У них одеяла на вате,
Девчоночьи фотографии
Повесили над кроватями.

А разве такое было?
Пурга нас крылами била.
В снегу костры воспаленные,
Да рукавицы дубленые.
Мне все это, Генка, понятно:
На нас объективы глазели,
О нас
          и о наших палатках
Статьи в областной газете.
И горечь тогда не горькая,
От грусти мы не печалились,
Стихи мои про героику
В Москве без задержки печаталась.
Но это ль героика подлинная?
Мы на виду -
                        нас ценят.
Легко совершаются подвиги,
Когда ты
                 будто на сцене.

Палатка!
Огнями расцвечен,
Город взметнулся над нею.

Стало значительно легче...
Стало труднее...

* * *
Делегаты домой разъезжаются...
Прения продолжаются...

Продолжаются строгие прения,
Споры о коммунизме.
Продолжаются прения в прериях
И в русских задумчивых избах.

Продолжаются строгие прения.
Позиции обозначены.
Продолжаются
                           стихотворения,
До 37-го начатые.

Кто-то на это сердится.
Сердится,
                 но таится.
Границы идут через сердце,
Идут бои на границах.
Мы время к себе поворачиваем
Матерью,
                 а не мачехой.

Мы ежечасно утрачиваем
Свойства бездумных мальчиков.
Мы знаем:
                   история пишется
Не только по красным датам.
Льстецам
                 все труднее дышится,
Легче
           дышать
                          солдатам.

Земляника
Взрыв!
             И под соплом жарким
Пламя рванулось с грохотом.
Земля становится шариком
Зеленым,
                далеким,
                                крохотным.
Оно началось - вселение,
Вселение во Вселенную.
И нет расстояний меж странами,
Такими многоязыкими.
Все люди стали
                            землянами,
Все ягоды -
                     земляниками.

Космические дороги
Уходят в миры иные.
Мне все дороже,
                             дороже
Ягоды наши земные.
На черных полях сражений
Под грохот измятой стали
Они подвергались сожжениям
И заново прорастали.

Пускай, на планетоплане
В иные миры проникнув,
В ладонях несут земляне
Ягоду землянику.

Внутреннее сгорание
Удар растворяется в рокоте.
В цилиндры прятаться грозам.
Паровоз поджимает локти -
Становится
                     тепловозом.

Машину с глазами навыкате,
Поблескивающую гранями,
Прет по асфальту двигатель
Внутреннего сгорания.
Тише.
           Люди работаю!
В сумраке кабинета.
Тише.
           Люди работают -
Ученые и поэты.

Металл не куют и не сеют они -
Вынашивают идеи.
Эти люди рассеянные
Раньше других седеют.
Они создают ускорение,
Малы им скорости прежние.
Внутреннее горение
Жарче горения внешнего.

Движенье
                  меняет
                              формы.
Движенье
                  родится
                                из формул.

Те скорости, что вы выдадите,
Люди, измерьте заранее.
Мы двигатели...
                            Мы двигатели
Внутреннего сгорания.

Ода недовольству
Он был недоволен до слез, до бессонницы
Ранетом, омытым ливнями,
Он был недоволен
                                в капельках солнца
Терпкими сизыми сливами.
Он был недоволен растением каждым,
Самым изысканным,
                                    самым причудливым.
В нем недовольство
                                   как голод и жажда.
Иначе б он не был Мичуриным.

* * *
          Иде
...Биноклем разглядываю из-за спин
Крутые пузатые ложи,
Сцену,
Где дирижер
                      как пингвин,
Который взлететь не может.
Трубы пылают в электролучах,
Словно под солнцем подснежники.
А Моцарта надо бы -
При свечах
И при медных подсвечниках.

Но постепенно наполнился зал
Звуком,
              словно озоном.
В сердце по венам звук заползал,
Тек по спине ознобом.
Звуки пришли из глубин бытия,
Но вижу не донну Анну я,
Мне видится ветреная,
Моя,
Сегодняшняя,
Желанная.
Та, что, заткнув за пояс подол,
До блеска,
                   до звона,
                                    до пота
Моет наш не паркетный пол,
А после бежит на работу.
Та, что любит читать стихи,
В которых она -
                             героиней.

А время...
Время покорных стихий,
Обузданной дали синей.
Планетоплан, обгоняя лучи,
В зыбкие звезды рвется.
Тише, товарищи!
В мире звучит
Мой современник-
Моцарт.

Первый художник
Он не пошел со всеми на охоту.
Сняв с палки угловатый твердый камень,
Он взял его узластыми руками
И не пошел со всеми на охоту.
Он выбрал стену без единой щели
В уютной по-звериному пещере
И, скинув у костра оленьи шкуры,
Стал камнем выцарапывать фигуры.
В подходе к теме не было сомненья,
К художникам оно придет через века.
Ну, а пока?
Пока лишь вдохновенье.
Мгновенье...
                      И еще одно мгновенье...
Стрела пронзит тяжелые бока
Испуганного красного быка,
Споткнется он,
                          он встанет на колени.
Бык захлебнулся кровью.
                                           Сник, ощерясь.
И клич победный
                               грянул по пещере.
Но этот зверь был в пищу непригодным.
Художник
                   у костра уснул
                                             голодным.
Продрав глаза, увидел он:
                                             cобрались
Усталые и хмурые собратья.
Не понимал он,
                           почему стрелки
Ему кидали лучшие куски.
Он не ходил со всеми на охоту.

* * *
Никотинной копотью
Пропитаны гардины,
Художник пишет копию
Со своей картины:
Березонька над копнами -
Расеюшка, Расея.
Художник пишет копию
Для музея.
Старик седой,
Неласковый,
В тапочках на вате,
В вымазанном красками
Стареньком халате.
Много славы выдано
Заслуженным рукам,
А он до слез завидует
Своим ученикам.
Зовут их взлеты новые,
Ищут-ошибаются,
О статьи суровые
Ушибаются.
Мазки у них колючие,
А краски плотные,
А люди все задумчивее
Перед их полотнами.
Старик грустит и радуется,
И видит он ночами
Свою дорогу к радуге -
Свое начало.
Над копнами, над копями
Встает заря, трубя.
Художник пишет копию
Вчерашнего себя.

Весеннее
Солнце капает с подоконника,
Разбиваясь о лужи,
                                  множится...
В руке добросовестнейшего дворника
Прыгают скрипучие ножницы.
Он подстригает деревья сквера,
И в глазах ни тени сомнения,
Будто бы знает,
                           какого размера
На земле
                должны быть растения.

* * *
Ночь глядится в окно дебаркадера,
Ночь глядится...
А мне не до сна.
На короткую мачту катера
На секунду присела луна.
И не в воду,
А будто в чернила
Зорко смотрит спасательный круг.
Как мне нынче тоскливо, милая,
Без неверных
Худеньких рук.
Как мне пусто сейчас без друга...
Только медленный всплеск реки...
Жаль, что нету такого круга,
Чтобы спасал от тоски.

В доме творчества
Властители изящных линий
Четвертый месяц под Москвой.
Пьют чай из кружек алюминиевых
И вспоминают жен с тоской.
Потом работают до пота.
Свой отработав хлеб с лихвой,
Рассказывают анекдоты
С мужской открытостью лихой.
К полночи свет в окошках тушится,
А утром снова за холсты,
Тогда приходит к ним натурщица -
Первоисточник красоты.
Она стоит нагая в студии
И не стесняется мужчин.
Вздыхает громко и простуженно.
В подглазьях сеточки морщин.
Часы идут...
                     С застывшим жестом
Она стоит, обнажена,
В тугих холстах отражена,
В иных наивна, как невеста,
В иных телесна, как жена.
А после график Коля Сальников,
Который всех других смелей,
У тонких дачных палисадников
Целует робко руку ей.

Геологини
          Юрию Горькому
Мы их недолго ждали.
По девичьей традиции
Красиво опоздали
Они минут на тридцать.
Две девушки-богини
Вошли в морозных шубках.
Мы их геологинями
Называли в шутку.
Мы вернулись с Севера
Подчеркнуто небритые, -
Мол, мы ребята серые,
Мол, мы пургою битые.
До вежливости где уж нам,
Мы яростно грубили.
И молчали девушки.
И сдержанными были.
Им тоже было трудно,
Трясины им грозили.
Они месили тундру
В сапогах резиновых,
От гнуса и под пологом
Лица опухали.
Девушки-геологи
Сегодня отдыхали.
Жесты их отточены
И ноготки точеные.
Хотелось быть им очень,
Очень утонченными,
Просили, чтоб прочел я
Что-нибудь душевное.
Или Щипачева.
Или Евтушенко.

В парке
Старый сторож на лавке зевает сладко,
Отдыхает нагретая за день земля,
Пыль осела давно на спортивной площадке,
И под звездами,
Стоя,
Спят тополя.
За ограду умчался ветер крылатый,
Он не хочет мешать тополиному сну.
И гранитный солдат
Замахнулся гранатой,
Не решаясь бросить ее
В тишину.

Два века
В пыли и скрежете железа,
Где роют котлован для ГЭС,
Там экскаватор,
                            землю взрезав,
Случайно в давний век залез
Два века в тайниках планеты
Сошлись у енисейских скал -
С ковша
               просыпались
                                      монеты
С наивным звоном
                                 в самосвал.

Ермак
Исторические новеллы

Так начиналось
Задрали струги над волнами
Встречь солнцу
                           узкие носы.
Вода струится за бортами,
Как атамановы усы.
И песня
              вспыхнула
                                 над Камой.
Завидя городок вдали,
Гребцы тяжелыми руками
На весла круто налегла.
Ермак на ертаульном* струге
В кругу ватажников-рубак.
Иван Кольцо с серьгою в ухе,
Никита Пан
И Мещеряк.
Струг изукрашенный
о берег
Царапнул носом.
Из ворот,
Глазам и веря, и не веря,
Навстречу высыпал народ.
А впереди,
одет по-барски,
Ступал,
дьяками окружен,
Хозяин всей земли прикамской
Купчина Строганов Семен.
Он бормотал:
- Вот это радость!
Вы на помин, братки, легки,
Уже три дня, как впали в шатость*
На Соли-Камской мужики.
Тебе, казак, делов найдется,
Ты их копьем пощекочи...

Кругом стояли рудокопцы,
Ярыжки с варниц,
Ковачи...

Ермак насупился сурово,
В усмешке зло скривился рот.
Глаза потупив,
                          ждал народ,
Какое
Вымолвит он
Слово.
И может, надо бы смолчать,
Но все же он сказал Семену:
- Так вот с чего мне начинать?
Как хочешь,
                      мужика не трону.

Я не разборщик ваших свар,
Со смердом я не стану биться.
Мы от грабежников-тугар
Пришли оберегать землицу.

Купец сглотнул слова сии,
Но обнял казака для виду,
Повел в хоромины свои
И затаил змею-обиду...

И вот, тревогами бедны,
Жирны и все ж неинтересны,
Поплыли сумрачные дни
Без удалой разбойной песни.
И посмурнел казацкий круг,
Бойцы и рады, и не рады
Встречать улыбки молодух
И приказных косые взгляды.

* * *
Отполыхали ятаганы грозно,
В клинки впитав зари кровавый ивет...
Ермак в село влетел.
Но было поздно.
Орда уже умчалась за хребет.
Трава росой от крови не отмыта,
Багровые следы еще свежи.
Мальчишка спит, раздавленный копытом,
И руку в тлеющие угли положил.

Над ним
               с улыбкой виноватой нищий,
Как будто кто его в случившемся винит.
Да кровь...
Да тлеющие пепелища...
Да след запутанный некованых копыт...

Угрюмые,
                  походкой шаткой,
Казаки собирались на майдан,
Перед народом вольным,
                                            скинув шапку,
На круг
              спокойно
                               вышел атаман.
Гудела свара между казаками:
- Не любо нам растить на брюхе жир...
- За зипунами нас веди...
- Веди за Камень...*
- Веди в Сибирь!..

Еще дымилось сизыми дымками
Под рыжим солнцем черное село.
- За Камень нас веди...
- Веди за Камень... -
Ермак почуял:
Время подошло...

Потомок Чингисхана
Туман развешан, словно сети,
Над темно-желтым Иртышом.
Скользнуло солнце по мечетям
Холодным матовым огнем,
Муллы вещают с минаретов
Аллаха волю кишлаку,
Навстречу мутному рассвету
Летит:
- Ля Иллях илла ху!*

Проснулась улочка кривая,
Халаты пестрые снуют.
Глядит лениво, не мигая
На солнце тусклое верблюд...

В шатре
               на площади Искера*
В подушках ерзает Кучум.
Уставясь в войлочные двери,
Лежит задумчив и угрюм.
Старик давно обеспокоен.
Он семь ночей не может спать.
К нему в Искер
                           идет войною
Из-за хребта
                      неверных рать.
Но город укреплен нехудо,
И не страшна ему гроза.
Хан из китайского сосуда
Промыл трахомные глаза.
И, отшвырнув в подушки четки,
Велел слуге,
                      чтоб приволок
В шатер
               пророка-звездочета,
Который все предвидеть мог.

Вполз ясновидец на коленях,
Целуя ханские следы:
- О, средоточие вселенной,
За небом долго я следил,
А звезды говорят о многом,
Они вещают мне о том,
Что не найдут враги дорогу
В твой
            освященный небом
                                              дом.

Провидец знал,
                           но не по звездам, -
Скажи иные он слова,
На частоколье рано ль,
                                        поздно ль
Его
       повиснет
                        голова.
А хану виделось:
                              к закату,
Встречь солнцу кони пронеслись...
Полмира истоптал когда-то
Богоподобный хан Чингис.
И помнит Русь былые раны,
Что хан великий наносил.
Кучум -
               потомок Чингисхана,
И не боится он
                          Руси.
В душе Кучума посветлело.
И, встав с подушек на ковер,
Склоненным слугам повелел он
Дуняшку привести в шатер.
Она вошла к нему бесстрашно...
Хан не привык в любви спешить,
Он улыбается Дуняшке:
- Ай, русский девка, чах - якши!..
Ай, русский девка... -
Много знает
Красавиц писаных старик:
Точеных, тихих - из Китая
И пышных женщин Бухары.
Но вот такой,
                        и злой, и грустной,
С ковыльным золотом волос,
Его глазам увидеть узким
До этих пор
                     не довелось.
Но хану все на свете можно -
Аллах послал его в Искер.
Он тронул прядку осторожно
На чутком девичьем виске:
- Ай, русский девка...
Ай, красива. -
Недобрый глаз его сверкнул.
Дуняшка плюнула брезгливо
В улыбку злую старику.

И конь степной бывает резов,
Пока не захлестнет аркан.
Пытать, колоть ее железом
Он будет сам - великий хан.

Хан бил Дуняшку ошалело,
Смеясь, натруженно дыша.

...А там, на бреге Иртыша,
Уже сраженье закипело...

Первый хлеб
Побитая рать Кучума
На северных реках кочует...

Умирали казаки от голода -
Не от тугарских стрел.
Лошадиные ребра
                                обглоданы,
Новый день
                     черепами смотрел.
Тех, кто здесь положил свои кости,
К Иртышу выносили за тын,
Там, на желтом яру,
                                   на погосте,
Каждый день
                        прибавлялись кресты.
Ржи пять мер еще у ватажников.
Но Ермак повелел:
                                 - Не трожь!.. -
И смотрели глазами влажными
Казаки на ярую рожь.
Дай им волю -
                          в глотки - когтями...
Перегрызлись бы как зверье...
Голод - голодом.
Смерти - смертями.
Ну, а жизнь?..
Той отдай свое...

Жен с глазами узкими, длинными,
С именами зело мудреными
Называли казаки Галинами,
Называли Матренами.
Но мужьям бородатым не верили
Не крещенные в церкви дивчины,
Зло казаков глазами меряли,
Нерастраченной ласки
                                       дичились.
Да и кто им поверить может:
Без оружия спать грешно им,
Засыпает казак на ложе
Между саблею
                          и женою.

...Задымились под солнцем проталины,
Выступают степенно грачи,
И, совсем
                  как за дальними далями,
Зажурчали
                   по-русски
                                     ручьи,
Под землей шевельнулись травы:
Душно стало им под землей.

Атаман
             корявым оралом
Опрокинул суглинистый слой,
Выводил борозду старательно,
Знал, что делом занят
                                      святым.
И уже не бойцы -
                               оратаи
Вдохновенно следили за ним.
А когда росточки под росами -
Словно сабельки из ножон,
Потеплели глаза раскосые
Недоверчивых жен.
В первый раз за Камнем-Уралом
У искеровских древних стен
Рожь ярилась,
                         рожь бушевала,
И уже не мечу,
                          а оралу
Распахнулась сибирская степь.

Енисейск
С глазастой школой рядом
Домики старенькие.
Лесовозы рявкают
На резные ставенки.
День морозный выдался.
Вьюга рыскает.
Мне за вьюгой видится
Древнее, сибирское:
Таежникам-добытчикам
То сладко, то солоно.
Нет, не в их обычаях
Прятать в короб золото,
Сыпали, как семечки,
Рассыпное, рыжее,
На ладони девочкам
Из города Парижа.
Эх, катались купчики
На конях откормленных,
Кулачищем - кучеру,
Чтобы - пыль над городом,
Сердце разыгралось,
Ветер - в уши.
А что
           от них
                       осталось?..
Одиннадцать церквушек!..
Разлетелись коробы.
Разбежались девочки.
Комбинат под городом
Деревообделочный.
На базарной площади
Дымящееся мясо.
...Откормленные лошади
Шарахнулись от "МАЗа".

Москвичи
Я не считал себя романтиком
И, уезжая на Урал,
Не брал гитарку с пухлым бантиком
И просветленный "ФЭД" не брал...

Шумят над степью ветры вольные.
Насквозь промерзли ковыли.
И, словно ломаные молнии,
На землю трещины легли.
Окно мерцает светом синим,
Кровати у стены впритык.
Дыхание садится инеем
В углах вагона на болты.
Промерзнув,
                       мы вставали рано,
Бросали шар земной под плуг.
А степь -
                 зеленым океаном,
Так, что захватывает дух.
Нет, не искали мы отличий
На оживающей земле...
Не раскисая и не хныча,
Мы тосковали о тепле.

Тепло...
Забыть о нем прикажешь?
Я помню,
                 Лешка прикатил,
Отца и мать привез
И даже
Толстуху бабку прихватил.
В совхоз он из Москвы приехал
С родней и тысячей узлов.
Мы окружили их со смехом,
Острили, как мальчишки, зло.
Толкались мы,
И было бабке
Не по себе в кругу таком,
Она к бедру прижала банку
С примятым комнатным цветком.
Матрацы, стулья, кринки, миски -
Все в кучу свалено одну.
А кто-то крикнул:
- Может, киску
Вы привезли на целину? -
Я, от восторга рот разинув,
Самозабвенно гоготал...
А бабка
              хмуро
                         из корзины
За шкирку
                   вынула кота.
Он лихо шевельнул усами
И, жмурясь,
                     поглядел вокруг,
И почему,
                  не знаю сам я,
Мы как-то все притихли вдруг...
А Лешка - настоящий парень.
Он, не жалея сил своих,
Четыре сеялки попарно
Сцеплял и сеял за двоих.
Он был в рубахе пропотелой,
Горячей пылью пропылен,
Лишь зубы белые блестели,
Когда смотрел на солнце он.

Просил он у завхоза шифер
На двухквартирный дом жилой.
Завхоз поблескивал плешиной,
Мрачнел, вздыхая тяжело.
Не горячился и не спорил он,
А начинал слова жевать:
- А как же трудности,
Которые
Вы ехали переживать?
Ты хочешь, друг мой, все прорехи
В одну минуту заложить...

Переживать...
Нет, Лешка ехал,
Чтобы на всю железку жить.

Воробей
          Л.Васильевой
Тают в сумраке стаи гусей.
Осенний закат
                         невесел.
На карнизе сидит воробей,
Голову набок свесил.
То одним,
                  то другим глазком,
Не скрывая осенней грусти,
Он глядит,
                   как летят косяком
Разжиревшие
                        в тундре
                                       гуси.
Продолбить ледок все трудней,
Чтоб напиться воды из канавок.
На карнизе сидит воробей,
Голову свесив набок.
Улетают
               гуси
                        на юг,
Ты со мной
                    остаешься,
                                       друг...

Я разглядываю твой дом
Над моей неокращенной дверью.
Ты уже обзавелся гнездом
Из кедровых хвоинок и перьев.
Тучи рвет ледяной верховей,
Он на нас, наверное, злится.
На карнизе сидит воробей,
Неприметная
                        серая
                                  птица.

Ручей
          Тойво Ряннелю
Когда-то здесь была граница
Между Россией и Тувой.
Саяны.
            Выход круч гранитных.
Ручей с водою ключевой.
Он, как струна, певуч и тонок,
В камнях пульсирует вода.
Здесь мог тувинский лягушонок
В Россию прыгнуть
                                  без труда.
Ручей...
Он все-таки граница.
Солдаты, верные стране,
Стояли с каменными лицами
На той
            и этой стороне.
Но, обойдя дозорный мостик,
Тувинцы с мудрой простотой
Ходили к россиянам в гости
Со стороны тувинской -
                                          той,
Охотник шел тропой маральей,
Ему неведом был запрет.
Граница тихо умирала
Без поражений
                          и побед.
Стою на мостике скрипучем,
Пугаю песней певчих птиц.
Я верю
             и в ручьи,
                               и в кручи,
И в умирание границ.

© наследники Зория Яхнина, 2002
© Сибирские писатели, 2002