Дороги, которые нас выбирают

Тундра
По твердому насту поземка вьется,
На тысячи верст пылают снега.
Пронзив огромное рыжее солнце,
Олени несут его на рогах.

Погонщик оленей раскосый Нода
Бросил пространству гортанный клич.
А я-то думал,
Что нужно годы
Гнать оленей,
Чтоб солнце настичь.

Северянка
На окошке синеватый иней
От ее дыхания растаял.
Нет, она ничуть не героиня,
Эта худенькая девушка простая.

За окном туманные морозы
Властвуют во тьме полярной ночи,
И она, удерживая слезы,
Мнет в руке своей косички кончик.

Снег и ветер хоровод заводят.
Ах, как ей письмо сегодня нужно.
Почему же почта не приходит?
Или вьюга в тундре письма кружит?

Девушка, слегка припудрив носик,
Как обычно, в семь в больницу выйдет.
О печалях у нее никто не спросит.
Да и кто ее такою видит?

Знают только, что она полярной ночью
На оленях обгоняет ветры,
Снежные сугробы рвутся в клочья,
И летят навстречу километры.

Если нужно, что там расстоянья?
Пусть от стужи руки онемеют...
От ее горячего дыханья
Людям жить становится теплее.

Цветы подо льдом
В арктической тундре
На острове Диксон
Желтый цветок
Весною родился.
На сером граните
Зеленая накипь.
Между камнями -
Полярные маки
Тянутся к свету
Прожилкою каждой...

Хмурым утром
Я видел однажды:
Туман опустился
На стылые земли,
Густо укутал
Тонкие стебли,
На листья осела
По капле вода,
Маки покрылись
Коростою льда.

Я им завидую,
Этим растениям.
Я перед ними
Склоняюсь растерянный.
Мне б их упорство.
Но я не о том -
Маки
          цветут
                      подо льдом!

Карликовая березка
Эти ветви пурга коверкала,
Гнула, гнула,
К земле пригибала.
Ты согнулась, поникла, померкла
И такой покорною стала.

Где краса твоя прежняя, смелая?
Бьется ль сердце под белою блузкой?
Эх, пурга! Ну чего ты наделала
С белоствольной красавицей русской?

* * *
Нет, не только холод да вьюга,
Да мерцанье вершин седых.
Мы курим в чуме у друга
Трубку -
Одну на двоих.

А в распадке река Таймура
Изогнулась восточным мечом.
Хорошо посидеть на шкурах,
Ноги свернув калачом.

У Кокте возле глаза вмятши -
От лапы медвежьей след.
Он куски молодой медвежатины
Для гостя припас на обед.

Он, на руки мои поглядывая,
Взялся меня обучить
Спичку разрезать надвое,
Чтобы дважды суметь прикурить.

Мы сидим на оленьих шкурах.
В печурке огонь затих.
Мы сидим,
Говорим
И курим
Трубку -
Одну на двоих.

Три геофизика всхлипнут во сне...
Три геофизика всхлипнут во сне.
Формула? Может быть, женское имя?
Горы безлесые, как на луне,
Невозмутимо нависли над ними.

Черное небо - веселенький кров.
Буду давить комаров до рассвета.
Руки багровы. Но это ли кровь?
Кровоточит подо мною планета.

Политикан репетирует речь.
Трое прекрасных мальчишек уснули.
Формула? Женщина? Как уберечь
Их ото лжи, от огня и от пули?

Три геофизика - мальчика три
Спят на поверхности шара земного.
Им бы дознаться, а что там внутри.
Мне бы надежное выискать слово.

Пурга в Норильске
Под снежной мглой померкнул этот мир.
Олень-секач пригнул к земле рога.
Качается, как палуба, Таймыр.
Качается разбойная пурга.

Гудит пурга, идет пурга стеной,
Студеный с океана хлещет ветер,
И на пути дома-громады встретил,
Ворвался в город по-над мостовой.

А человек домой идет со смены,
И человеку нелегко идти.
Но кто воздвигнул каменные стены
У ледяного ветра на пути?

Как я и ты - такого же он роста,
Нет, не гигант идет сквозь жесткий снег.
Идет простой рабочий человек.
Простой?
Постой, не так все это просто.

Не так он прост, раз он не сдался вьюгам
И разглядел за белой маятой
Здесь, за Полярным, за далеким кругом,
Веселый город, светом налитой

И заселил не ложью, не бедою -
Он отнял землю у полярной тьмы,
И город заселил самим собою,
Собой и солнцем,
Солнцем и детьми.

Беда и холод - это все не вечно.
А вечен хлеб, улыбка и завод.
А вечно то, лишь то, что человечно,
А что не человечно, то уйдет.

И новый день приносит перемены.
Березы и дома подались в рост.
Усталый человек идет со смены,
И этот человек не так-то прост.

После полярной ночи
Наперекор морозам и вьюгам
Солнце взошло над Полярным кругом.

Оно заиграло над яром седым,
Морозную мглу разорвало на части.
Я его раньше не видел таким,
Как вечно счастливый не видит счастья.

Солнце ярилось, сияло окрест,
Смеялось над северной стужею.
Мне показалось - у солнца есть
Глаза и рот полукружием.

Солнце пылало...
Я ничего...
Веселей не встречал на свете.
Оно такое,
Каким его
Рисуют в тетрадках дети.

* * *
Здесь ни дымка,
Ни огонька,
Здесь косолапый рыщет.
Не набросаю сушняка
На старое кострище.

Мне хорошо идти тайгой
Нехоженой, нетроганой.
На берестянке на тугой
Спускаться вниз порогами.

Там, где таймени в быстрине
Мордастые,
Рябые,
Где служат бакенами мне
Березы
Да рябины.

Белка
Учуяв шаг чуть слышный мой,
Вмиг белка бросила орех,
Метнулась огненной стрелой,
Взорвав на елке рыхлый снег.

И на меня глядят с опаской
Ее озлобленные глазки.
Она не верит мне...
А я
В тайгу явился
Без ружья.

Лесник Иван Сычов
Словно в храм, в эти пихты заходит Сычов,
Слышит пение птиц и журчанье ручьев,
Он идет от оврага к овражку
И скрипит, как птенец, деревяшка.

Слышит - лось затрубил, как заправский горнист,
Видит он - опадает торжественно лист.
Он коня не берет, ходит пеший.
Он коряв и не брит, будто леший.

Ах, какой разыгрался веселый денек.
Вот присядет Иван на горячий пенек,
"Приму" нежно из пачки достанет,
Задымит и раздумывать станет,

Как была у Сычова когда-то нога,
А теперь деревяшка без сапога,
А нога в сорок третьем суровом
Там осталась в степи, под Азовом.

И когда-то была у Ивана жена,
Как и всякие жены, тепла и нежна,
А теперь за плечами берданка
И душа, как глаза у подранка.

Все потери не в счет! Продолжается жизнь!
Лист осенний, играй на ветру и кружись!
Лось, труби на заре, как заправский горнист!
Продолжается жизнь! Продолжается жизнь!

От недальнего взрыва подпрыгнул карьер,
За Кызыром пригнулся к земле браконьер
И прижался щекою к откосу,
Неспокойно достал папиросу.

Вот идет он, Иван, по горячим лесам.
Пихга лапой погладила по волосам,
И, как будто от доброго слова,
Встрепенулась душа у Сычова.

На Диксоне
Я представлял почему-то
Берег, просоленный круто,
Лезут на камни торосы,
Ходят вразвалку матросы...

Но
Оказалось
Проще.

Сквозь туманные толщи
Вижу я ледоколы
Из окон обычной школы,
И чтобы смотреть в просторы,
Где льдины зеленые мокнут,
Живую листву помидоров
Я раздвигаю на окнах.

Чайки, как белые вспышки,
Густой разрывают воздух.
Диксонские мальчишки
Мечтают о дальних звездах.

Побережье
Где в берег тычутся обглоданные льды,
Где падает в провал тропа медвежья,
Торжественные черные кресты
Возносятся над белым побережьем.

Зияет мрак вдоль треснувшего льда,
Над застругами синими Таймыра
Недвижная Полярная звезда
Высвечивает оком конвоира.

Когда взрывалась в градусниках ртуть,
Когда ветра по-бабьи голосили,
Прекраснейшие женщины России
Слепыми птицами бросались к вам на грудь.

Но шли вы вновь во имя главной той,
Единственной любви, сквозь эти стужи.
Покоятся мятущиеся души,
Как бивни мамонтов под вечной мерзлотой.

"Толька"
Над льдиной, пургой запорошенной,
Царил он - Его Высочество.
Он жил один-одинешенек,
Не чувствуя одиночества.

Он в лютую холодину
Умел без друзей обходиться.
...Однажды спустились на льдину
Люди на белой птице.

Люди играли со зверем
И называли: "Толька".
Был он в возрасте зрелом,
Но не сердился нисколько.

Толька, как Толька. Чего там.
Поили б сгущенкой белой.
Он подходил к пилотам,
Красивый, большой и смелый.

Он с банкой в сугробы валился.
Ах, сладкая эта сгущенка!
Медведь от нее становился
Нежней и глупей медвежонка.

Но как-то он спозаранку,
Где белая птица стояла,
Нашел лишь пустую банку,
И так ему грустно стало.

На белой льдине заброшенной,
У белой луны на примете
Остался медведь одинешенек.
Белый. На белом свете.

Первый хлеб
Побитая рать Кучума
На северных реках кочует.

Умирали казаки от голода -
Не от тугарских стрел.
Лошадиные ребра обглоданы,
Новый день черепами смотрел.

Тех, кто здесь положил свои кости,
К Иртышу выносили за тын,
Там, на желтом яру, на погосте,
Каждый день прибавлялись кресты.

Ржи пять мер еще у ватажников.
Но Ермак повелел:
- Не трожь!
И смотрели глазами влажными
Казаки на ярую рожь.

Дай им волю, в глотки - когтями...
Перегрызлись бы, как зверье.
Голод - голодом.
Смерти - смертями.
Ну, а жизнь?
Той отдай свое...

...Задымились под солнцем проталины,
Выступают степенно грачи,
И, совсем как за дальними далями,
Зажурчали по-русски ручьи.

Под землей шевельнулись травы:
Душно стало им под землей.
Атаман корявым оралом
Опрокинул суглинистый слой.

Выводил борозду старательно,
Знал, что делом занят святым.
И уже не бойцы - оратаи
Вдохновенно следили за ним.

А когда росточки под росами,
Словно сабельки из ножон, -
Потеплели глаза раскосые
Недоверчивых жен.

В первый раз за Камнем-Уралом
У искеровских древних стен
Рожь ярилась, рожь бушевала,
И уже не мечу, а оралу
Распахнулась сибирская степь.

Потомки Ермака
Пройдя полверсты по таежным завалам.
Они точили вновь топоры,
Над ними тревожно и зло завывали
Изголодавшиеся комары.

Богатыри на израненных стругах
Бросались в порожистый, мутный поток.
Под удалую казацкую ругань
Шла голытьба от беды на Восток.

Землепроходец снова и снова
Глядел на восход из-под крепкой руки,
И под рубахою драной холщовой
Вздувались мускулов желваки.

Сибирь землицей к себе зазывала,
Сибирь пугала простором своим.
...А я не шел по таежным завалам.
Поезд буравит тайгу и скалы,
И мы навстречу солнцу летим.

Палатки... Костры... Веселая песня...
Стол - земля и постель - земля...
Хлеб от мороза жесткий и пресный.
Как бы я прожил неинтересно,
Если бы мерз у костра не я.

Весеннее стихотворение
Зверобои, топографы, старые верные други,
Приходите в мои дом, я его и отмыл и прибрал.
Скоро вновь нам в дорогу. Отпели последние вьюги.
Сядем в мягкие кресла, которые я презирал.

Я прозрачных язей извлеку из потертой кошелки
И негромкую песню для вас, как и прежде, спою.
И над нами нависнут тяжелые книжные полки,
Прирученные классики молодость вспомнят свою.

А созревшие капли уже за окном будто пули,
И уже по-весеннему вытаял в лужицах сор,
И в соседней заимке в остужеяном за зиму улье
Полусонные пчелы разогревают мотор.


Восхождение

* * *
Как хорошо сюда явиться,
Пока что зная из газет,
Что на лету здесь мерзнет птица.
Вздыхать, и ахать, и глазеть.

На реки, что несутся в мыле,
На эти горы до небес,
На величайшую в мире
Саяно-Шушенскую ГЭС.

И знать, что эти парни стойки
В любви, в работе и в гульбе.
Но настают иные сроки:
Причастность вызрела в тебе.

Пусть удивляется размаху
В Москве центральная печать,
А я обязан отвечать
За ту замерзнувшую птаху,
За утонувшие деревья,
За плуг, оставленный в стерне,
За песню, что слышна за дверью,
За эту трещину в стене.

Новый микрорайон
Здесь теперь вечерами
Огней разноцветные вспышки
Зажигаются весело
В каждом окне.
Ну а раньше стояли
На этом месте домишки,
И хозяин сдавал
Сырую комнату мне.

Я его ненавидел,
Я своего благодетеля
В суд бы отвел,
Но что поставишь в вину?
Нет, судить его не за что,
Он человек добродетельный,
Он в пьяном угаре
Не бил толстуху-жену.

Своим, не чужим
Торговал в толчее баэарной,
В чужие дома не лазил,
Упаси его бог, не крал.
Он ползарплаты моей
Брал у меня регулярно
И при этом, жалея меня,
Виновато вздыхал.

А потом вечерами
В сытом, тупом довольстве
Он со мной толковал:
За какие такие грехи
С девяти до шести
Я работаю на производстве,
А с шести до двенадцати
"Задарма составляю" стихи.

Он, конечно, не знал,
Что я для того работал
И стихи сочинял,
Задыхаясь в табачном дыму,
Чтобы выстроить тысячи
Новых домов добротных,
Чтобы в жизни не было
Места ему.

Старики в новом городе
Нет, городу так не годится.
Нет, город - не город без них.
Бетонной, стоглазой столицей
Он в тундре на сваях возник.

Уже и завод вырастает
И грозно дымит над рекой.
Но городу так не хватает
Солидности, что ли, какой.

Таща с апельсинами сетку,
Презрев ревматизм и покой,
Спустилась сюда на разведку
Смущенная бабка с клюкой.

И скоро потащат несмело
Старушки пожитки свои.
Уж бабка с вязаньем присела
На краешек новой скамьи.

А завтра она вам расскажет,
Что, где и почем продают.
И вот уже вроде налажен
Особый душевный уют.

Бежит старичок по дорожке,
Как пони, но только не ржет,
Бежит не спеша, понарошке -
Здоровье свое бережет.

Отцовская колыбельная
Спят на диванах кошки.
Спят под диванами мыши.
Вот подрастешь немножко,
Будешь лазить по крышам.

Научишься здорово драться,
Тихоней быть не пристало.
Нам драчуны пригодятся,
А стало их что-то мало.

Слабеньких ты не трогай,
Девчонок с косичками - тоже,
А тех, кто стоит на дороге...
Впрочем, о них - попозже.

Не бойся молний крылатых
И тем более грома.
Как я удирал когда-то,
Можешь удрать из дома.

Удрать на новую стройку,
Где степь полыхает кострами,
Но попрошу тебя только:
О песне -
Ни слова маме.

Тревожный сон
Опять настигла эта ночь:
Стоит мальчишка на дороге,
Его глаза полны тревоги.
Я не могу ему помочь.

А там вдали: то грянут грозы,
То след неясный на снегу.
И мальчик задает вопросы,
А я ответить не могу.

Какая страсть? Какая песня?
Какое счастье суждено?
Но мне все это неизвестно.
Хотя бы знать, как быть должно.

И промолчать пока что лучше,
Чем с добрым помыслом солгать.
Какие бы не ждали кручи,
Ему и падать, и шагать.

В Шушенском
И снова Шушенское.
Вот он лиственничный
Тот дом - оконце в пожелтелый сад.
И сумрак вдумчивый и до того привычный,
Как будто здесь когда-то жил я сам.

Я снова здесь. Ступаю осторожно
В шуршащий, легкий, золотой настил.
Я снова здесь. В душе моей тревожно:
А так ли я и чувствовал и жил?

А был ли я к делам людским причастен?
Добавил ли на малый миллиграмм
Своей земле и теплоты и счастья?
Или хотя бы
Был я счастлив сам?

Умел ли думать празднично и вольно?
Для трудной правды доставало ль сил?
И листья
Отрываются
Небольно
От раскаленных доскрасна осин.

Виски уже седы у поколения.
Но, сердце милое, прошу я: не старей.
Я снова здесь,
Я здесь в гостях у Ленина,
Чтоб видеть мир и дальше и острей.

Страничка из учебника
Из памяти стерлось,
О чем в строках говорится,
Точные даты событий
Заслонила времени тень,
Помню только картинку
В четверть книжной страницы.
Помню так, будто сам я
Был среди них в тот день.

Будто я вместе с ними -
И рушитель и работник -
Вместе с ними шагал
По обновленной стране,
Будто сам выходил
На Всероссийский субботник,
На котором работал Ленин
Со всей страной наравне.

Кепка простая,
Кожанка потерта местами.
Вот он грудью припал
К шершавой пыльной доске,
Никому не известно,
Что руки его устали,
Лишь синяя жилка бьется
На ленинском влажном виске.

Бывает, не сможет зажечь
Никакой агитатор,
Бывает, не можешь поверить
Самым горячим речам,
Но поднимешься ты,
Поверив уже без возврата
В эту жилку живую
На влажном виске Ильича.

Внутреннее сгорание
Удар растворяется в рокоте.
В цилиндры прятаться грозам.
Паровоз поджимает локти -
Становится тепловозом.

Машину с глазами навыкате,
Поблескивающую гранями,
Прет по асфальту двигатель
Внутреннего сгорания.

Тише, люди работают
В сумраке кабинета.
Тише, люди работают -
Ученые и поэты.

Металл не куют и не сеют они -
Вынашивают идеи.
Эти люди рассеянные
Раньше других седеют.

Они создают ускорение,
Малы им скорости прежние.
Внутреннее горение
Жарче горения внешнего.

Движенье меняет формы.
Движенье родится из формул.
Те скорости, что вы выдадите,
Люди, измерьте заранее.
Мы двигатели...
                            Мы двигатели
Внутреннего сгорания.

Академгородок
Все стало проще и сложней...
Где он, ничем не облученный,
Средневековый тот ученый
В небесной мантии своей?

Сидит под яблоней и ждет,
Поеживаясь от наитья,
Когда на кумпол упадет
Шальное яблоко открытья.

Где гениальный чародей?
Все стало и сложней и проще.
Идут ученые по роще,
Похожие на всех людей.

Идут без всяких выкрутас
В НИИ, что с лесом по-соседству,
Как на завод рабочий класс,
Как служащие в министерство.

Очистив ноги от песка,
Доценты важные, как гуси,
Развернутые пропуска
Протягивают тете Дусе.

Сухогруз идет по Енисею
Сухогруз идет по Енисею,
Сухогруз картошечку везет.
Путь на Север, на далекий Север.
То дождем, то снегом резанет.

Мы спешим, когда нагрянут грозы,
Под брезент картошечку укрыть,
Но команде хочется от прозы,
От картошки этой воспарить.

В кубрике надменен, как министр,
Лихо председательствует кок,
Как-никак, он слушает транзистор,
Вдумчиво читает "Огонек".

Серый снег из серой тучи сеет,
И брезент намок, но не промок.
Сухогруз идет по Енисею,
Как утюг, Сибири поперек.

Вечерами не играем в карты,
Не бренчим гитарною струной,
Обсуждаем, что там хочет Картер,
Управляем собственной страной.

Спорим убежденно и упорно.
О борта царапается лед.
Как картошка, истина бесспорна:
Снег идет. И сухогруз идет.

Береза
За стеклами передо мной -
Хоть измеряй подряд -
Березы, ну одна к одной,
Ровнехоньки стоят.

Не выше уровня окна,
Как будто человек
Их подстригал. И лишь одна
Береза выше всех.

Я утром выгляну в окно -
Она огнем цветет.
И, значит, занялся давно
Не видный мне восход.

Заря ей раньше всех видна.
...Но вот грозит гроза.
И встречь грозе летит она,
Хоть закрывай глаза.

Затрепетал тяжелый лес
Под струями огня.
Тогда я съеживаюсь весь,
Как будто бьют меня.

Береза милая, держись!
Уж раз ты выше всех -
Не кланяйся и не клонись,
Тянись, тянись наверх.

Гроза затеяла пальбу.
Но снова недолет.
Ну пусть ударит в ту трубу,
Там есть громоотвод.

Сгустился сумрак за окном,
А буря все сильней,
И вспышки ходят ходуном
По комнате моей.

Но вот рассвет пришел. И вот
Опять гляжу в окно:
Ну как там дерево? Живет?
Стоит еще оно?

Живет, растет, как и росло.
И буря улеглась.
Ну, слава богу, пронесло.
Хотя б на этот раз.

Мишень
По серебряным росам
Шмель шагает звеня.
В ноги брошусь березам -
Не оставьте меня.

Родниковые воды,
Признаю вашу власть.
Не цари мы природы -
Самозванцы - без вас.

Глаз померкнул утиный,
В чаще рухнул олень.
Белый диск паутины
На кустах, как мишень.

В желтых лучиках солнца
Грустно светится пень,
Грустно кружатся кольца,
Как мишень!

Хоть убейте, не трону
Впредь полярной совы.
Мы цари, но без трона,
Если вымрете вы.

Вас властитель приветствует.
И отныне в веках
С комбинатом соседствует
Тундра в рыжих цветах.

Вся в березовых кустиках,
В чахлых елочках вся,
Вот в таких вот малюсеньких,
Но без них нам нельзя.

Вот указ, чтоб заводам
Впредь зверью не мешать.
Рыба к трубопроводам
Плывет подышать.

Чтоб не хлопнул прощально
Плавниками таймень.
...Ах, круги по зеркальной
Воде, как мишень.

Запоздалая утка
Пишут письма доброжелатели:
"Как здоровьице?
Как поживаете?"

Ничего, хорошо поживаю,
Что посеял, то пожинаю.

А вчера запоздалая утка
Пролетала над черной тайгой.
И так весело и так жутко
Грянул выстрел,
А следом - другой.

Вот лежит она чуть живая,
Будто рана по мне ножевая,
Немигающе смотрит печально.
Ничего поживаю. Нормально.

Весеннее
Как же так? В этом черном подвале
Пробудились ростки ото сна.
Как узнали они? Как узнали,
Что сейчас не зима, а весна?

Запалила веселая сила
Фосфорические огни,
Очень бледные, без хлорофилла,
Но ведь все же живые они.

Как узнали, что в дальней излуке
Зазвенел и пошел ледолом,
Что, как лебеди, женские руки
Замелькали за каждым стеклом?

Чайки на базаре
У вокзала на старом базаре
Чайки мерзлую кильку клюют.
Мне б такое о них рассказали,
Ни за что не поверил. Но тут:

Торг великий еще только начат,
Только-только заря занялась,
Вьются чайки, дерутся и клянчат,
Месят красными лапками грязь.

Вы же чайки! Не попрошайки!
Ваше место не в рыбном ряду!
Вам бы рыбу выхватывать, чайки,
Из прохладной воды на лету.

И качаться в немыслимой качке
И взмывать над морскою волной.
А за эти людские подачки
Ой, расплатитесь горькой ценой:

Морем, водорослями живыми,
Даже крыльями ножевыми.

Что вы слушаете с опаской?
Я о вашей же пользе пекусь!
...Гордо смотрит из сумки хозяйской
Всем довольный раскормленный гусь.

День ушел
Месяц выплыл новенькой полтиной,
В Лету отошел горячий день.
Енисей отпрянул от плотины
И летит, как приводной ремень.

На воде ворчит бессонный катер,
Ночь уже, и спать давно пора.
Светятся на лесокомбинате
В тысячу свечей прожектора.

День ушел. Он был неплохо прожит,
Без войны, без крови мировой.
Никого на свете не тревожит
Самолет над мирною страной.

Пролетают медленные ветры,
И восход наметился едва.
Самолеты смертны, люди смертны,
Но бессмертны нежные слова.

Старый день подвержен умиранью.
Те же звезды кружатся в окне.
И поэт весенней гулкой ранью
Скачет все на розовом коне.

Девушка, зевнув, часы заводит.
Время, хоть немного погоди!
День ушел. Двадцатый век уходит.
Новое столетье впереди.

Кукушка
Летний вечер долго-долго длится,
Теплый и безоблачный такой.
Глупая ославленная птица
Вдруг закуковала за рекой.

И не верю вроде бы кукушке,
Знаю, все равно она соврет.
Ну а все же ушки - на макушке:
Раз... Два... Три... И оторопь возьмет.

Все как надо. Серая синица
На крыло поставила птенца.
Вызревает во поле пшеница,
Желтая проносится пыльца.

Мир ни капли не настороженный,
И ракеты в черных шахтах спят,
Из-под пня глядит в провал бетонный
Пучеглазый выводок опят.

Лжет кукушка. Лжет она. А все же...
И за шкуру вроде не дрожишь,
Все же каждый выдох стал дороже,
Каждым вдохом больше дорожишь.

* * *
Муравья на "Волге" прикатили.
Сыр, варенье, сахара куски...
Он полазил, бедный, по квартире
И на блюдце умер от тоски.

Умер муравьишка - эко диво,
А ведь тоже, видно, есть душа,
Так как для него без коллектива
Жизнь не сюит медного гроша.

Движение
К скоростям сегодняшним привычен,
Торопил диспетчеров: "Летим!.."
И казалось, этот мир статичен,
Ты один в движении. Один.

Но угомонись, пока не поздно:
Остановка. Станция. Причал.
Кружатся над головою звезды -
Этого ты, брат, не замечал.

Характер
Ах, воробушек-воробей,
Смотрит зло из моих ладоней.
Видно, был он других побойчей,
Норовистей был,
Беспокойней.

Все ворочался - вот беда,
Не хотелось ему уюта.
Взял и выпрыгнул из гнезда,
Без надежного парашюта.

Ну куда же ты?
Бродят кругом
Злые кошки и сапожищи.
Я тебя подкормлю зерном,
А тогда и лети, дружище.

Но советам моим вопреки
Он, совсем не зная маршрута,
Так и рвется из теплой руки,
В мир большой пикирует круто.

Евсей
Как жил-был в городе одном
Мастеровой Евсей.
Имел жену, детей и дом
И множество друзей.

Он жил в кругу своей семьи,
Чинил он сапоги.
Чинил чужие - не свои.
Такие пироги.

Он видел тысячи сапог -
И пролетали дни,
Но видеть он не мог дорог,
Где стоптаны они.

Счищал он с черной кожи пыль
Холщовым рукавом.
Но где хозяин пятки сбил,
Не ведал он о том.

Тук-тук - стучал он дотемна.
И тысячи вестей
В его каморку без окна
Слетались от гостей.

Он слышал: где-то есть моря
И белый пароход,
И отражается заря
В безбрежной глади вод.

Летают в синей синеве
Стрекозы и грачи,
И красный тигр лежит в траве,
Как кошка на печи.

И где-то в мире есть леса -
Они стоят строги.
Но он не видел их в глаза.
Такие пироги.

И вот он сапоги достал
Свои - без дыр и ран.
На голенища подышал
И пал на них туман.

Все поняла его жена,
Котомку собрала,
Без слез глядела из окна -
Понятливой была.

Простился с ребятней своей,
С женой своей и вот
Впервые вышел наш Евсей
Из городских ворот.

Идет он, солнцем озарен,
Глядит по сторонам
И напевает песню он:
"Трам-там, там-там, там-там..."

Легко нести свою суму,
И пяткам горячо,
И села бабочка ему
На левое плечо.

Уже заря за окоем
Ушла. И человек
В прохладном сумраке ночном
Улегся на ночлег.

И чтобы сбиться он не смог
Со своего пути,
Туда Евсей ногами лег,
Куда с зарей идти.

Щекой приникнул он к сосне,
Свалил Евсея сон.
...И вот, наверное, во сне
Перевернулся он.

Проснулся раненько Евсей
И в путь. Но что за черт,
Деревни все, мосточки все
Он знал наперечет.

Знакомый встретился народ,
Знакомая гора,
И точно из таких ворот
Он выходил вчера.

Он шепчет: "Что-то не пойму...
Вот номер... Ну и ну..."
Навстречу женщина ему -
Похожа на жену.

Точь-в-точь такая, как жена.
И просит в дом войти.
Подносит чарочку вина,
Чтоб выпил он с пути.

И окружила детвора
Его со всех сторон.
Такая точно, как вчера -
Та, что покинул он.

Все это, видимо, зазря
Нарассказал народ,
Что будто в мире есть моря
И белый пароход.

И не летают в синеве
Стрекозы и грачи.
И тигры не лежат в траве,
Как кошки на печи.

Зачем теперь ему идти?
Куда ты ни пойдешь,
Все одинаковы пути
И мир кругом похож.

Остался в доме он чужом -
Тачает каблуки.
Похож и тот, и этот дом,
Как две его руки.

Так и прожил свой век Евсей,
Подковки прибивал.
И в продолженье жизни всей
По дому тосковал.

Он тосковал. В его глазах
Зеленые круги.
Ну вот, я все вам рассказал.
Такие пироги.

Девочка
Гром стоит над тайгой - ну и силища!
Солнце, будто затертый пятак.
Пьет плотина из водохранилища
И не может напиться никак.

Поезда приседают под грузами,
Нависают мосты над рекой.
Не забыть бы мне девочку русую -
Эту вот, леденец за щекой.

Вот стоит она в ботиках в луже
Посредине большого двора
И не лучше других и не хуже,
Как и прочая детвора.

Незнакомое мне поколение.
Тонконога, курноса, смешна.
Но для этого стихотворения
Мне такая как раз и нужна.

Век технической революции,
Самолеты и непокой,
И все некогда мне прикоснуться,
Приласкать ее теплой рукой.

За моими высотными стройками,
За величьем сибирской реки,
За прямыми и жесткими строками
Не забыть бы и этой строки.

Два века
В пыли и скрежете железа,
Где роют котлован для ГЭС,
Там экскаватор, землю взрезав,
Случайно в давний век залез.

Два века в тайниках планеты
Сошлись у енисейских скал -
С ковша посыпались монеты
С наивным звоном в самосвал.

В парке
Старый сторож на лавке зевает сладко,
Отдыхает нагретая за день земля,
Пыль осела давно на спортивной площадке,
И, под звездами стоя, спят тополя.

За ограду умчался ветер крылатый,
Он не хочет мешать тополиному сну.
И гранитный солдат замахнулся гранатой,
Не решаясь бросить ее в тишину.

Воспоминание
Визгливый зыбкий потолок
В теплушке неуютной.
Состав со школой на Восток
Ползет седьмые сутки.

И наконец окончен путь,
И врач пристанционный
Стучал мне белым пальцем в грудь,
Вертел бесцеремонно.

И справка мне была дана
С печатью - все как нужно -
Что, мол, у Зори Яхнина
Вшей не обнаружено.

Нас расселили, а потом,
Голодные, посменно
Искали мы металлолом
На свалках вдохновенно.

Взвалив полрельса на хребет,
Я пер его до склада.
Я знал, что мой металл идет
На пушки и снаряды.

Была великая страда.
Под гул ее раскатов
Мне улыбается страна
С воинственных плакатов.

Бог
Над мостовой парок весенний.
Пока родня моя спала,
Меня соседка - бабка Ксенья
Тайком в церквушку привела.

Смертельный бой ведет Россия.
Мир неустроен и жесток.
Сказала бабка: "Бог всесилен.
Ты веруй и поможет бог.

Картошку в щи тебе подложит.
И супостата победим.
Поможет он тебе. Поможет.
Отец вернется невредим".

Пробитые гвоздями руки...
Сочится кровь из тощих ног...
Я бормотание старухи
Уже понять совсем не мог.

Глядел на старческое тело,
На прядь, прилипшую к виску,
И шмыгал носом. Так хотел я
Помочь хоть чем-то старику.

Медосмотр
Еще на нашей школьной карте
Проколы от флажков свежи,
Еще зияют на Арбате
В провалах оком этажи.

Мужчина, шрамами исчерчен,
Себя в тележечке провез,
Но речь воинственную Черчилль
Уже в ту пору произнес.

И сны из пламени и стали
Пока что мучили отца.
Уже призвал народы Сталин
За мир бороться. До конца.

По ветру шарф летит размотан,
Худой, без шапки, налегке
Бегу Москвой на медосмотр
С повесткой строгой в кулаке.

В трамвай запрыгиваю лихо,
Дома качаются в окне,
Облезлый клубик на Плющихе
Поддал мне дверью по спине.

Одежда кучей - в беспорядке.
Нас лейтенант построил в ряд,
И наши острые лопатки,
Как крылья ангелов торчат.

Сидят врачихи полукругом
На сцене в зале небольшом,
Туда мы, прячась друг за друга,
Заходим робко нагишом.

А люстра светит зло и ярко
Под закопченным потолком.
Красивенькая санитарка
Бьет мне в коленку молотком.

Домой, пока еще свободен,
Пока нестриженный, лечу,
И грустной маме:
"Годен. Годен", -
С порога радостно кричу.

А мама смотрит как-то странно
И не вступает в разговор.
А мама курит беспрестанно,
А мама курит "Беломор".

Китайские мальчишки
За рекой поселок иностранный.
Берег тот совсем не нужен мне.
Я гляжу в бинокль (не театральный)
На мальчишек в той, другой стране.

Им бы в руки вдумчивые книжки,
Или по мячу бы хлоп да хлоп...
Грустные китайские мальчишки
Роют вдоль страны своей окоп.

Роют без охоты, неумело -
Не ребячье это ремесло.
Ну картошку рыть - другое дело,
Для игры окоп - куда ни шло.

Но стоит придирчиво над ними
С автоматом стриженый солдат.
И мальчишки пятками босыми
Нажимают на края лопат.
1972 г. Н-ская застава

Плот
В век скоростей
Машинных, неживых,
Он из страстей
Свободных, ножевых,

Навстречу брызгам
Бешеный слалом.
И бревна с визгом
Ходят ходуном.

Плот как живой,
Как ветер, как огонь.
Он подо мной,
Как без уздечки конь.

Рискован путь
В пороге наугад,
Не тормознуть,
Не повернуть назад.

Бросает в дрожь.
Порог студен и крут.
- Куда ты прешь! -
Мне с берега орут.

Вода кипит
И не дает скучать.
И бакен сбит -
Придется отвечать.

Ну что ж, отвечу.
Не впервые мне.
Я к вам навстречу
Шел не по струне.

Я нажил себе сто рублей
Я нажил себе сто рублей -
Тут как тут сто веселых друзей.
Не хочу иметь сто рублей,
Не хочу иметь сто друзей,
А хочу я с одним дружить.
Как нажить его? Как нажить?

* * *
Писать мы все так начинали -
Про голубую высоту,
О синих дымках, синей дали...
Не в жизни красоту искали.
В словах искали красоту.

Ах, сколько я чернил истратил!
Бывало строчку подзагнешь,
Потом, не то чтобы читатель,
Но даже сам не разберешь.

Теперь мы рады, если скажет
Читатель наш, суров и строг,
Что думал он вот точно так же,
Но только выразить не смог.

Городок
Я вижу весь его -
От бань
До церкви без креста.
Проплыл по улице комбайн -
Страда грядет. Страда.

И воду в ведрах испокон
Несут, несут, несут.
Райком.
Раймаг.
Райисполком.
Районный строгий суд.

Стоит он временем храним,
Как двадцать лет назад.
И я как будто перед ним
Ни в чем не виноват.

Летел туда, где лязг и гам,
Где люди валят лес,
Летел в Москву, летел на БАМ,
В который раз - на ГЭС.

Конечно - ГЭС. Конечно - БАМ.
Я вновь стою на том.
Но все же ем я по утрам
Не сталь и не бетон.

И городок себе стоит -
И стар и вечно нов.
И пол-России состоит
Из этих городов.

И мимо одуревших кур,
И мимо лиц в окне,
И мимо типовых скульптур,
Побеленных к весне,

И мимо речки в тальниках,
Где плавится мазут, -
Везут зерно в грузовиках,
Везут, везут, везут.

Всегда он от моих дорог
Был где-то в стороне...
Негромкий город-городок
Проснулся вдруг во мне.

Ветер
Окно распахнулось, и ветер весенний
В комнату свежесть плеснул,
Запахи влажной земли и сирени -
Плеснул молодую весну.

На окне цветы потревожил,
И на меня напал,
Нежно, как только любимая может,
Волосы мне растрепал.

Я не успел на него рассердиться,
А он и блокноты смел,
В скучной книге спутал страницы
И скинул ее под стол.

Так и ты в мою жизнь ворвалась,
Стала самой нужной на свете.
Не спросилась, не постучалась.
Ветер. Весенний ветер.

* * *
Ночь глядится в окно дебаркадера.
Ночь глядится. А мне не до сна.
На короткую мачту катера
На секунду присела луна.

И не в воду, а будто в чернила
Зорко смотрит спасательный круг
Мне сегодня тоскливо, милая,
Без любимых худеньких рук.

Где ты? Где ты, моя подруга?
Нет ответа. Лишь плеск реки.
Жаль, что нету такого круга,
Чтобы спасал от тоски.

* * *
Закрылки вздыблены. Уклон. И разворот.
Портфели пухлые напуганы до смерти.
Скользящий над страною самолет
Через мгновенье прикоснется к тверди.

Пространство над Москвой озарено,
Гудят она, на миг не затихая.
И мама там уже полуглухая
Протяжно смотрит в зимнее окно.

Слова любви не принимай за лесть.
И я бегу. И снег летит за ворот.
Мне важно знать, что в мире мама есть
И есть он, этот милый сердцу город.

И мне тогда не страшно ничего.
Какие бы печали не терзали,
Я вновь готов для риска и дерзаний
И не клоню веселое чело.

Горки ленинские
Заснеженный дом. На ветру багровея
Сияет рябина. И ели строги.
Запомнит седая сквозная аллея
Последние быстрые ваши шаги.
А время не всякие раны врачует,
Оно помогает утрату постичь.
И сердце не мирится, сердце тоскует:
Вас так не хватает, Владимир Ильич.

В дыму и в пожарах холодные дали.
Когда ослабела не мысль, а рука,
Вы здесь в этом доме опять диктовали
Тревожные, зоркие письма в ЦК.
Пророчества ваши уже прорастают,
На трудном пути нам вершины достичь.
Но, как бы там ни было, так не хватает,
Вас так не хватает, Владимир Ильич.

Бойцы одержимы, и песни крылаты,
Правдивое слово в бою и в чести.
На трудном пути не забыты утраты,
Ничто не забыто на трудном пути.
Кто с нами сегодня и кто еще будет,
О щедрое время, ты их возвеличь.
Но что же поделать, в движении буден
Вас так не хватает, Владимир Ильич.

Поэма умерших деревьев

1.
И есть над чем и плакать и тужить
Пожухли, перепутались травинки,
Но надо дальше действовать и жить,
Пока еще видны мои тропинки
Все правильно. Топор пока остер.
Все правильно. Горит в огне береза,
Ствол изогнулся, будто знак вопроса.
Березы нет, но есть зато костер.
Когда не греет внутренний огонь,
Я к твоему теплу тяну ладонь
И, обжигаясь, вздрагиваю чутко
И все-таки мне жутко и тепло,
Твоим огнем я сам горю светло
И только не лишиться бы рассудка.

2.
И только не лишиться бы рассудка,
А может, это все не наяву?
И к селезню в камыш упала утка
И ты щекой склонилась на траву.
Для нас постель березы настелили,
Нет ни дверных проемов, ни окон.
Природа нам диктует свой закон,
И мы с тобой над ней не властелины.
Над нами властвуют стволы, синицы, ветки
Мы часть природы - две живые клетки,
Умрет она - нам головы сложить.
Но почему так горько пахнет дымом?
Встает огонь на горизонте дыбом.
Горят леса, а им бы жить да жить.

3.
Горят леса, а им бы жить да жить.
И загудели в небе вертолеты.
И нам с тобой пора туда спешить,
Где дым винтом, где снизились пилоты.
И вот мы запалили встречный пал,
Трещат стволы и воют бензопилы,
Так сила побеждает злые силы,
Металлу преграждает путь металл.
Деревья неохватной толщины
Порушились. Глаза обожжены
И тлеют ненадежные обутки.
И встречь огню идет горящий вал,
Огонь кромешный сам себя сожрал.
И дым восходит медленно и жутко.

4.
И дым восходит медленно и жутко,
И солнце пробивается сквозь дым.
У нас сегодня ранняя побудка,
Я стал сегодня снова молодым.
Я, победитель этого кошмара,
Иду к реке. Со мною рядом ты.
Метнулась белка рыжая в кусты
Последней искрой стихшего пожара.
Я отрекаюсь - я не царь природы,
Я лес и травы - той же я породы.
И в горле ком и оторопь берет:
Как той войны печальные приметы,
Стоят сосенок черные скелеты.
Им жить да жить, а все наоборот.

5.
Им жить да жить, а все наоборот,
Доверчивые сгнили великаны,
Но приспособился, утратив зренье, крот
И выжили проныры-тараканы.
Не говори: "Естественный отбор..."
Он противоестественен. Сражайся,
Кусайся и дерись - не соглашайся,
Чтоб жить, а не выглядывать из нор.
Не выноси смертельный приговор
Ни для лесов, ни для высоких гор.
Прости меня, я, может, буду резок.
Но так оправдывают и войну и мор,
Среди деревьев этот гадкий сор,
В реке клубок запутавшихся лесок.

6.
В реке клубок запутавшихся лесок,
Но как сражался яростно таймень.
И ты смотрела с явным интересом
На воду, где его мелькала тень.
Он уносился к буйному порогу,
Ходил кругами и "давал свечу".
Ко мне по леске, будто по лучу,
Он шел, ослабевая понемногу.
Через секунду ляжет он у ног.
Но в этот миг железный поводок
Он все-таки зубами перерезал.
Струится кровь из раненой руки,
И спиннинг сломанный у вспененной реки,
И вытоптан березовый подлесок.

7.
И вытоптан березовый подлесок.
Коробку полную железной ерунды:
Крючков, напильничков, и грузил, и стамесок -
Мы, грустные, забросили в кусты.
Крючки изломаны и лески сожжены,
Но это все - напрасные старанья.
Ни жалость, и ни поздние стенанья,
Ни наша грусть природе не нужны!
Мы столько раз спохватывались поздно.
Ушел таймень, хвостом ударив грозно,
Но все-таки блесной разодран рот.
Ушел таймень, сверкая плавниками,
Налипла чешуя его на камни,
И значит, что он все-таки умрет.

8.
И значит, что он все-таки умрет.
Вот этот день. За сопку скрылось солнце.
Но, полный совершив круговорот,
Оно опять к моим лесам вернется.
И это будет день совсем иной,
И ничего уже не повторится.
Того, что было, больше не случится
Ни с травами, ни с лесом, ни со мной.
Тот день ушел во тьму и в бесконечность.
И непростительна моя беспечность,
С какою я расстался с ним - простак.
Простите же, деревья-побратимы,
Мои деяния уже необратимы.
И понял я, что я живу не так.

9.
И понял я, что я живу не так:
Когда не нужно спать, смежаю веки,
И слово, что крутилось на устах,
Не высказано. И ушло навеки.
И что-то мы не сделали с тобой,
А что-то сделали, чего бы и не нужно.
И к цели часто мы идем окружно,
Когда бы надо все же по прямой.
И тот пожар, он подожжен не нами,
Не мог же я предвидеть это пламя?
Часы стучат: "Не так, не так, не так..."
И мы с тобою их совсем не слышим,
Безумные, мы лишь друг другом дышим,
Похожи мы на ветреных гуляк.

10.
Похожи мы на ветреных гуляк.
Ах, как хорош двадцатидневный отпуск:
Считай ворон, ничком на травы ляг,
И не нужны ни паспорт и ни пропуск.
Но это ложь. Страстей невпроворот.
От них не скроешься, когда сама природа
Заботится о продолженье рода,
Сопит и чавкает, сражается и мрет.
От крупных дел и мелкой суеты
Мы не ушли, не спрятались в кусты -
Здесь те же боли, те же огорченья.
И замкнут вечный круг: "враги - друзья".
Здесь есть свои и "можно" и "нельзя" -
Нам все-таки нужны ограниченья.

11.
Нам все-таки нужны ограниченья,
Но сами мы воздвигнуть их должны.
Стоит осина красного свеченья,
И утренние листики влажны.
О, властвуй, не губя, а возлюбя!
Оклеветали бедную осину.
Люби деревья, а не древесину,
Остановись и ограничь себя.
Сам ограничь себя, не жди приказа,
Как ограничены скафандром водолазы,
Как ограничен рамками сонет.
Как формой ограничены кувшины,
Моря, растенья, горные вершины.
Но грозныи окрик не годится, нет.

12.
Но грозный окрик не годится, нет.
Не долговечны всякие запреты.
И в частоколе самых темных лет
Всегда найдутся слабые просветы
Запрет боится ветреных острот,
Над королем лукавый шут смеется,
И слово рукописное прорвется,
И сквозь брезент травинка прорастет.
Смотри, смотри - она не надломилась,
Проклюнулась, прорезалась, пробилась...
Как та травинка тянется на свет,
Так тянемся мы от незнанья к знанью,
И медленно приходим к пониманью:
Царю природы нужен не запрет.

13.
Царю природы нужен не запрет.
Березы догорают будто свечки,
В моем лесу уже деревьев нет -
Лишь запрещающие их ломать дощечки.
А что это такое - победить?
Родить врага? - сомнительна заслуга.
Приобретай не недруга, а друга -
Желай не победить, а убедить.
Где результат сомнительных побед?
И уберег ли дерево запрет?
Нет, это ненадежное леченье.
С самим собою выхожу на бой,
Нужна победа над самим собой -
Осознанное самоотреченье.

14.
Осознанное самоотреченье?..
Но покажите, где тот господин,
Не верящий в свое предназначенье.
От власти отрекался хоть один?
Но и природа нас уже не просит,
Не падает пред нашей властью ниц,
От имени лесов, зверей и птиц
Она сама решенье преподносит.
Когда разъят на части грозный атом,
Она уже нас ставит перед фактом:
Нам не противоборствовать - дружить.
Пока гудят деревья на планете,
Нам есть чего терять на белом свете
И есть над чем и плакать и тужить.

15.
И есть над чем и плакать и тужить.
И только не лишиться бы рассудка.
Горят леса. А им бы жить да жить.
И дым восходит медленно и жутко.
Им жить да жить. А все наоборот
В реке клубок запутавшихся лесок,
И вытоптан березовый подлесок,
И значит, что он все-таки умрет.
И понял я, что я живу не так.
Похожи мы на ветреных гуляк.
Нам все-таки нужны ограниченья.
Но грозный окрик не годится, нет.
Царю природы нужен не запрет -
Осознанное самоотреченье.


Стихи моих друзей

Литературными переводами я специально не занимаюсь Перевожу стихи только тех поэтов, которых давно знаю или узнал на дорогах жизни. И еще мне важно, чтобы их мирооощущение и привязанности совпадали с моими, чтобы они любили мою Сибирь так же, как и я. Калмык Алексей Балакаев, украинец Иван Драч, эвенки Алитет Немтушкин и Иван Удыгир, ненка Любовь Ненянг - их стихи я перевел на русский язык.

Мне хочется хотя бы коротко рассказать о них.

Алексей Балакаев - известный калмыцкий писатель. В различных издательствах страны вышли его романы, повести, сборники стихов. Его творчество связано с нашим краем, потому что юность его тоже связана с нашим краем.

С четырнадцати лет, во время Великой Отечественной войны, он работал колхозным учетчиком в деревне Красный Яр Козульского района. Отец его погиб на войне, и Алексей оказался старшим в семье - кормильцем. Был он и весовщиком в Заготзерно, и грузчиком, и чистильщиком стрелок на станции Чернореченская. И все это время продолжал учиться.

А потом была художественная школа имени Сурикова в Красноярске. И первые стихи, и рассказы. Тогда-то мы впервые и встретились с ним в редакции газеты "Красноярский комсомолец".

И вот через двадцать лет новая встреча, но теперь уже в подмосковном Доме творчества писателей в Переделкине. Мы вспоминали нашу юность, он читал стихи. Я подумал, что красноярцам будет интересно познакомиться с новыми поэтическими произведениями Алексея Балакаева. Здесь же, в Доме творчества, я и перевел несколько стихотворений калмыцкого поэта.

Стихи Ивана Драча я с интересом читаю уже много лет. А встретился с ним на его родине, в Киеве, когда небольшая делегация красноярских писателей приехала туда на празднование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Поэт забросил все свои самые срочные дела и вместе с нами ездил на литературные встречи на заводы и в колхозы Киевщины. Побывал он с нами и на могиле Тараса Григорьевича Шевченко. Там на крутом днепровском берегу у памятника Шевченко он вручил мне небольшую рукопись. Это были стихи о строителях Саяно-Шушенской ГЭС.

Иван Драч бывал у нас на Енисее и, конечно, не остался равнодушным к Сибири и сибирякам. Об этом говорят его умные, темпераментные стихи.

Ну а Любовь Ненянг, Иван Удыгир, Алитет Немтушкин - наши с вами земляки. Они живут на севере края.

Однажды мы шли с Алитетом Немтушкиным из центра Эвенкийского национального округа Туры в поселок Нидым. Нас пригласили туда ребята и учителя Нидымской средней школы. Стихи хотели послушать. Попутного транспорта не оказалось - ни вездехода, ни оленей. И мы пошли пешком по замерзшей Нижней Тунгуске. Мы рассчитывали быстренько отмахать двадцать километров. Но заструги на реке мешали идти. Проголодались зверски.

- Ягоду, что ли, пособираем? - предложил Алитет. Я только грустно улыбнулся: мол, шутить изволите.

Февраль. Кругом метровые снега. Какие там ягоды?.. Алитет пошел к берегу. Я - за ним. Он внимательно посмотрел на снег. И коротко сказал:

- Здесь!

Мы рукавицами откинули белую пелену. К нам навстречу потянулись кустики с крупными сизыми ягодами голубики...

Алексей Балакаев

Моя родня
Если спросишь:
                            - Кто мама твоя?
Я отвечу:
                 - Степные края.
- Но скажи:
                     - Кто же бабка тогда?
- Синей Волги живая вода.
- А отец?
                 Кто, скажи, твой отец?
- Мой отец?
                      Енисей-удалец.
Степь весною стелила тюльпаны
Под крикливым мальцом - подо мной,
Врачевала житейские раны
Горьковатой пахучей травой.

Волга - всех моих песен начало.
Волга - древних легенд седина.
Я хочу, чтобы в песнях звучала
Только правда, лишь правда одна.

Енисей научил нас терпенью,
Как отец, от беды нас укрыл.
Енисей моему поколенью
Душу выковал и закалил.

Столько спето, увидено столько!
Я иду по России моей,
Помня три самых важных истока:
Волгу, степь и тебя, Енисей.

Благословенная земля
Седой истории уроки,
Мой сын, мой мальчик, не забудь.
Мы знать должны свои истоки,
Чтобы надежней выбрать путь.

...Набиты стрелами колчаны,
Уже смертям потерян счет.
Во все века враждуют ханы,
Но кровь народная течет.

И смерть безжалостно косила,
И властвовал слепой раздор,
Тогда народ к тебе, Россия,
Оборотил с надеждой взор.

Сверкал мой предок глазом узким,
Просил предел поставить злу,
И ковш хмельной Василий Шуйский
Поднес калмыцкому послу.

Нас гнали стрел джунгарских жала,
Мы шли, кибитками пыля,
Был путь на север - там лежала
Благословенная земля.

Дуб
В степи, как остров, этот сад
Взращен руками предков.
Шарами плотными висят
Плоды на гладких ветках.

Бывает туча набежит,
И потемнеет Волга,
И сад листвою задрожит,
Но это ненадолго.

Деревьям старым, молодым
Так хорошо в соседстве,
Когда весенний белый дым
Укутает их вместе.

Но постепенно их собрат -
Теперь уже громада -
Земную силу всю собрав,
Вознесся в центре сада.

И вот, как парой мощных крыл,
Он сучьями своими
Светило щедрое закрыл,
Не поделясь с другими.

И влагу выпил прежний друг,
А корни, как стальные -
И сохнуть начали вокруг
Деревья остальные.

У дуба хороши плоды,
Но все же, чем же хуже
Те, что тоскуют без воды,
И яблони, и груши.

Теперь все блага - одному.
Деревья - чуть живые.
И солнца свет - ему. Ему -
И капли дождевые.

Как старый одинокий зуб
Остался он отныне.
Но даже дуб, могучий дуб
Не выживет в пустыне.

Поведал я тебе, сынок,
Не глупое поверье.
В Цоган-Амане сад засох -
Погибли все деревья.

Но как же имя той звезды
Но как же имя той звезды,
Что этот белый свет затмила?
Померкли разом все светила
В сиянье новой той звезды.

Но как же имя той звезды?
Джоконда или Беатриче?
И та же стать и то величье
В повадках царственных звезды.

Но как же имя той звезды?
А может быть, ее и нету,
И я тянусь к теплу и свету
Несуществующей звезды?

Но как же имя той звезды?
Не гениальный ли безбожник,
Лукавый фантазер-художник
Придумал облик той звезды.

Но как же имя той звезды?
А может быть, педант и практик -
Ученый муж иных галактик
Создал из пепла луч звезды?

Но как же имя той звезды?
Текут протяжные туманы,
В степи калмыцкой травы пряны.
Земля - вот имя той звезды.

Но как же имя той звезды?
Все просто: ленточка помята,
Глаза горят тепло и свято...
Наташа - имя той звезды.


Иван Драч

Енисейский характер
Он только с Евфрата вернулся. Над ним
Еще не утихли далекие громы,
А он - гидромастер отличнейшей пробы -
Уже пробирается к людям своим.

Пустует всечасно его кабинет,
А он средь бетонщиков и скреперистов,
Кого анекдотом соленым прочистит,
Кому приподнимет авторитет.

Гулко гудит в перекатах вода.
Вот он сидит у палатки гидрологов,
Курит с парнями до утренних всполохов,
На проектантов ворчит, как всегда.

Мчит многоводная эта река.
Он сам - Енисей по характеру, складу,
Он сам - водопад иль сродни водопаду, -
И в воздухе, будто бы сабля, рука.

А то разливается он в ширину,
Скептичный ученый - науки светило.
О как его в бурях житейских месило,
Швыряло на дно и - опять в вышину.

Десятая стройка уже поднялась,
Десяток шестой и его заарканил.
Клокочет плотина десятками кранов.
Надрывно ревет в котловане БЕЛАЗ.

Он вынесет все, что прикажет страна.
Гудели морозы, гудели и спали...
И солнце играет в камнях, как опалы.
Но все-таки старчески ноет спина.

...То мысль или чувство родилось из планов?
И словно бы зовом весенних гусей:
- Мы свяжем уснувшим тебя, Енисей,
Пока еще дремлют реки в Саянах.

Пахнуло ледком из нацеленных глаз,
В углах зашушукались авторитеты,
А он аргументы пускал, как ракеты,
Хоть знал - партбилетом рискует сейчас.

Ах, как это было? Ну словно река
Взбесилась, такой неуемный в ней норов.
И створ этот - самый проклятый из створов,
Сунь руку в него - и отскочит рука.

Оратор, будто включенный вибратор,
Дискуссию вел неотступно и стойко.
- Да кто я? Начальник невиданной стройки?
Или коллежский я регистратор?

Все было... Теперь вот стоит на века
Над морем плотина его белотела.
О, как она в мастере тяжко болела!
Какой непокорной казалась река!

Он только с Евфрата вернулся. Над ним
Еще не утихли далекие громы,
А он - гидромастер отличнейшей пробы -
Уже пробирается к людям своим.

Он гладит шершавый ребристый накат,
И думы летят над плотиной и плесом.
Но вновь телеграмма с бордовым лампасом
Зовет консультантом на синий Евфрат.

Черемуховое займище*
Имя черемуховое, лети
В сердце мое, пьяня и дурманяще!
Добрый день, черемшина. Цвети,
Черемуховое займище.

Юность черемуховая, для нас,
Как и прежде, гори утверждающе.
Только бы буйный твой жар не угас,
Черемуховое займище.

Парни с черемуховой стороны -
Из Курска, Путивля и из Подзамча.
Сибиряками стали они,
Черемуховое займище.

Карлов створ. Белопенный полет.
День сияет солнечным зайчиком.
- Вода с двухсот метров здесь упадет, -
Черемуховое займище.

Десяток Словут, а плотина одна,
Будет плотине экзамен еще!
Черемуха в косы девчат вплетена -
Черемуховое займище.

Черемуха - в сердце! И жить вам века!
Пусть светит черемуха незамерзающе!
Оденется в белый мрамор река -
Черемуховое займище.

Здесь загорятся гордо огни,
Будут сиять они не исчезаючи.
Ты подсвети черемухой дни,
Черемуховое займище.

Снежно сияют Саянов хребты
И тихо шепчу я им, уезжаючи:
- Пусть в сердце останутся эти цвегы -
Черемуховое займище.


Алитет Немтушкин

Здравствуй, земля моя!
О, земля моя! Стойбище Токма!
Как тосковал по тебе я в разлуке!
Сосны твои и березы тонкие
Тянут ко мне зеленые руки!
Лица людей светлы, словно радуга.
Светятся мне улыбки из окон.
Сердце мое переполнено радостью,
Сердце трепещет мое, словно окунь.
Виляя хвостом, собака встречает.
Она забыла меня немножко.
Уже на костре закипает чайник,
А в золе испеклась лепешка.
Мне понятно птичье наречье,
Мне понятно ручьев журчанье.
Земля моя, выйди ко мне навстречу,
Открой свои радости и печали.
Чтоб я был счастлив твоим бы счастьем,
Чтобы болел я твоими ранами,
Песни согрелись твоим участием,
Песни запахли твоими травами.

Лишь гляну вдаль
Лишь гляну вдаль -
И пред глазами встанет
Гусей крикливых голубая стая,
Узластая, корявая береза,
И сопка, как спина худого лося,
И речка Суринне.
Там, у протоки,
Наш грустный чум курился одинокий.
Там в праздничную малицу одет
Лежал мой мудрый молчаливый дед.
У ног его шаман в припадке бился,
Смеялся, плакал и метался бурно,
Злых духов гнал тугим шаманским бубном.
А умер дед - никто не удивился.
...Мне не пришлось в том чуме умереть, -
Перед халатом белым сникла смерть.
На шкуры жаркий пот со лба катился,
Я пять ночей в бреду - в аду метался.
Но вскоре я с подругами смеялся.
Выздоровлению никто не удивлялся.

Восход
Люблю прогуляться стойбищем утренним,
Утро встречает меня репродуктором.
Звенит у геологов из палатки
Веселою музыкой физзарядка.

Люблю прогуляться стойбищем утренним,
Лодки в речке качаются утками.
Геологи, словно кубинцы, небритые
В тундру выходят с теодолитами.
Уносят геологи песенку в горы:
"Скоро, скоро здесь будет город".

Мой край родной
Мой край родной! Мне не забыть о том,
Что только ты моей судьбы начало,
Я вскормлен был оленьим молоком,
И вьюга колыбель мою качала.

Слова я взял у шелеста берез,
А музыке меня учили птицы.
Любить и ждать, не пряча горьких слез,
У лебедя мне довелось учиться.

Как тосковать от родины вдали
По синим рекам и глазам печальным,
Меня учили строго журавли,
А рыбы преподали мне молчанье.

Тропинки показало мне зверье -
Спасибо за науку и участье.
Но где тропинка, как найти ее,
Которая людей приводит к счастью?

Иду вперед я жизненной тропой,
Встаю и падаю, не ведая покоя.
Порой смеюсь и плачу я порой.
И может, счастье именно такое?

Земля родная, спрашиваю я,
Ответь, как сыну, ласково и строго,
Так где дорога верная моя?
Моя и только, никого другого.

Дом далекий
Дом далекий, дом родной -
Дальняя фактория.
Комары над головой,
Словно двухмоторные.

Белокрылый самолет
Надо мной проносится,
И вослед за ним в полет
Сердце мое просится.

И однажды между звезд,
Прошумев моторами,
Самолет меня увез
Из родной фактории.

Здравствуй, город, здравствуй, брат,
Говорливый, тесный.
Я услышать очень рад
Городские песни.

Что со мной? Не знаю сам.
Я опять в тревоге.
Не нужны моим ногам
Гладкие дороги.

Где ты, стойбище мое,
Сторона озерная?
Где ты, где ты, комарье,
Где ты, двухмоторное?

Сердце дрогнуло отчаянно
Сердце дрогнуло отчаянно,
Словно рыба на блесне.
То ли встретились случайно,
То ль приснилась ты во сне?

Но обязан я признаться:
В сердце буря и гроза.
Как два озера искрятся
Эти синие глаза.

Где же лодки, на которых
Пересечь смогу волну.
Помогите. В двух озерах
Я сегодня утону.

* * *
О, старый чум, застывший на пригорке,
За что упрек тебе я бросил горький?
Что ты плохого в жизни сделал мне
Мой старый чум над речкой Суринне?

Да, ты убог, покрыт корою драной,
И дыры на тебе зияют, словно раны,
Вот в щели ветер залетел стремглав,
Остывший пепел в чуме разметав.

И я, твой сын, все меряю дороги.
Мне б появиться на твоем пороге,
Мне бы надрать корья и бересты,
Чтоб с каждым годом обновлялся ты.

Ты ль виноват, что вот стоишь, как нищий?
У дедов лучше не было жилища.
Чуть разговор о прошлом, чум родной,
Готов я насмехаться над тобой.

Но время незаметно пролетает,
Снег на висках, он больше не растает,
И долгими ночами снятся мне
Мой старый чум и речка Суринне.

Ты был хорошим, старым, добрым другом,
В обиду не давал смертельным вьюгам.
Я, лишь окрепли крылья за спиной,
Ушел дорогой светлой и прямой.

И знаю: будут ветры дуть навстречу,
И горести навалятся на плечи,
И радость прозвенит в душе моей,
И ты мне с каждым годом все милей.

И видно, вечно на земле так будет:
К покою не стремящиеся люди
Родные чумы будут оставлять,
Чтобы по ним в разлуке тосковать.


Любовь Ненянг

Легенда
Не стихает семь дней
Над тундрой метелица злая,
Ветер крыльями бьет
Все яростней, все сильней.
И олеяь круторогий,
Важенку призывая,
Над безбрежным простором
Грустно трубит семь дней:

"За какими лесами
Скрылась моя подруга?
Я не видел ее
Семь дней - это целый век".
Но в ответ отзывается
Только суровая вьюга,
Да скрипит под ногами
Ветрами спрессованный снег.

И теперь уж никто
Ему ее не заменит.
Ищет он лишь ее -
Единственную, одну.
Ведь известно же всем,
Как бывают верны олени.
Может, важенка та
Давно превратилась в луну?

Я оленей гоню,
Тонко ветер морозный свищет.
Надо мною луна
Сияет, как изумруд.
Может, кто-то меня
По свету вот так же ищет?
Все зовет и зовет...
И хочется крикнуть: "я тут!"


Иван Удыгир

Твой старый пес
Твои старый пес, как старый друг.
Неси ему поесть.
Не видишь разве? На боках
его свалялась шерсть.
Ведь был когда-то он красив
и, как медведь, силен.
Собакам из чужих дворов
ночами снился он.

Так где же, пес, хозяин твой?
Ведь ты его не раз
На след соболий наводил
и от медведя спас.
Да, у хозяина пока
еще крепка рука,
И меток глаз, и силы есть,
да память коротка.

Наверх | Главная | Яхнин | Поиск

© наследники Зория Яхнина, 2002
© Сибирские писатели, 2002